Проба пера
Черный пудель (продолжение)
Моня Шкодогорский

Так вот, Клепа, любезный мой читатель, была пудель сложной жизненной судьбы. Начало этого пути теряется во мгле. Но, покрутившись на нем, Клепа появляется некоторое число лет назад возле нашего толстого пожилого сварщика Максимыча, когда он еще не был у нас сварщиком и был молод. А выяснилось это, потому что Клепа его опознала, и Максимыч раскололся, что были времена, когда Клепа была его. Черная упругая шерсть покрывала юное гибкое тело. Да и Максимыч был помоложе. Он был, может быть, человек молодых лет и может даже привлекательной наружности, и было у него имя и не было отчества и толстого живота, который теперь всегда идет впереди Максимыча.

И жили они с Клепой душа в душу пока Максимыч, по какой-то надобности не поменял место жительства. Он переехал, может быть, даже он женился. И жена, наверное, была согласна на Максимыча и не согласна на Клепу.

И тогда Максимыч сказал:

— Придется нам с тобой расстаться, потому жене моей нужен мужчина в доме, а собака у нее уже есть. А тебя я отдам одной одинокой женщине, и вы будете вместе коротать жизнь.

И он отдал Клепу одинокой женщине, а сам ушел в новую жизнь к жене, где постепенно жил, превращаясь в сварщика Максимыча с толстым животом впереди себя. Жизнь была обыкновенной: дом, огород, базар, жена, дети, работа. Весна сменяла зиму, лето — весну, каждый день всходило солнце, если небо не было затянуто тучами. Жизнь потихоньку утекала меж пальцев среди каждодневных трудов, сосуд ее, некогда полный до краев, медленно, но неуклонно пустел, рядом подрастали, наливаясь жизнью, дети. И угадывавшееся дно сосуда не слишком пугало, ибо работал закон сохранения жизни.

Правда иногда Максимычу снилось, что он молодой и быстроногий бежит по берегу Хаджибеевского лимана. От лимана замечательно крепко пахнет водорослями и мидиями, сладко и пряно гниющими на солнце, а впереди и рядом, и сзади, путаясь у него в ногах, черным упругим клубком — Клепа, ошалевшая от запахов и солнца, и счастья, радостно взвизгивая и иногда оглушительно взлаивая на парящую в небе чайку или вспархивающего из-под ног воробья. Но, проснувшись, он ничего не помнил. Что-то смутное недолго тяготило его, но и оно проходило.

А Клепа, тем не менее, жила с одинокой женщиной и каждая из них была вдвойне одинока, ибо внутри жила утрата, а рядом одиночество. Женщина делилась с Клепой нехитрой едой, а Клепа теплом лохматого тела, ибо только убогий способен на сочувствие. Так они и сосуществовали, угрюмо и тоскливо преодолевая жизнь.

Иногда ночью старуха просыпалась оттого, что Клепа дергалась, перебирала лапами. А Клепа бежала вдоль Хаджибея, обгоняя хозяина и возвращаясь к нему. Светило солнце, тысячи запахов дразнили и пьянили, тело было молодым и послушным, вода искрилась, птицы разлетались. Ей снилось счастье. Старуха с завистью поглядывала на Клепу. Она понимала, что ей снится счастье. Как она это понимала? Чем? Самой ей давно ничего не снилось. Она придвигалась поближе к Клепе, закрывала глаза, пытаясь вызвать воспоминание о счастье. Она молила кого-то неведомого послать ей сон, где она была бы счастлива, но ее бедная сморщенная память с трудом удерживала это слово, но не находила отклика в душе. Душа забыла что это. Все что из нее можно было вытащить это отсутствие боли, чистую теплую постель, обильную вкусную пищу. Старуха тщетно колупалась в закоулках памяти, подозревая, что все это не имеет отношения к чудесному свистяще-шипящему мягкому слову «счастье», но и память и душа были мертвы.

Дела старухи видимо, были совсем плохи, ибо часто видели темный крючок ее высохшего тела на свалке, среди дымов разгребающей палкой одну из куч. Клепа стала увязываться следом, и они бродили по свалке как призраки Дантового ада, пугая стаи птиц прилетающих сюда питаться. Обитатели свалки недолюбливали их и избегали.

— Вон ведьма с дьяволом идут, — говорили они и растворялись среди груд мусора. Среди них считалось, что подобная встреча не сулит ничего хорошего.

Халва

Один человек по фамилии Семячкин сильно заскучал и пошел в магазин. В магазине скучала продавщица. На витрине скучала старая глыба арахисовой халвы. Одинокая осенняя муха сыто развалилась на ней не в силах взлететь.

— Халву эту я уже давно здесь вижу, — недовольно высказался человек, по фамилии Семячкин.

— Она здесь состарилась. Вероятно прошлогоднего выпуска, — строго обратился он к мухе.

Муха слабо дернула лапками.

— Вы перепутали, то была ее мама, а эта халва совсем юная.

— Наверняка старая дрянь, ну да черт с ней. Заверните полкило.

Продавщица занесла нож. Муха, собрав последние силы, отползла. Глыба долго сопротивлялась ножу, но, наконец, кусок откололся. Жестом фокусника, достойным Гарри Гудини, продавщица бросила его на весы, подсунув под него кусок толстой бумаги. Стрелка весов задергалась в пляске святого Витта. Не дожидаясь ее успокоения, продавщица уже ловко заворачивала халву в сопротивляющуюся бумагу.

— Как раз рубль двадцать, — медово пропела продавщица.

— Черт с вами, берите, — злобно прошипел один человек по фамилии Семячкин, бросая на весы пригоршню звенящей мелочи.

— На здоровьечко, — пела продавщица.

Муха с ненавистью глядела на одного человека по фамилии Семячкин.

А человек по фамилии Семячкин пришел в комнату, где он скучал перед этим и сказал:

— Вот принес дрянную халву. Целые рубль двадцать выбросил.

Источник: Советский самиздат

11.03.2003 21:33  Рахель

  Отправить ссылку друзьям