Мигдаль Times №11
Еврейские повстанцы Устима Кармелюка
Богдан Сушинский

Историю взаимоотношений украинского и еврейского народа простой никак не назовешь. Столетиями щедрая земля Украины обильно орошалась еврейской кровью. Страшные годы хмельнитчины (1648-1649) и Колиивщины (1768) унесли столько еврейских жизней, что их можно сравнить только с Катастрофой Второй мировой войны.

И тем удивительнее, что во многих восстаниях принимали участие евреи... Не в тех, конечно, где бесчинствовали казаки Хмельницкого или Гонты и Зализняка... Достаточно вспомнить знаменитого карпатского разбойника Олексу Довбуша, которому помогал сам основатель хасидизма рабби Исраэль Баал Шем-Тов и которому Довбуш в благодарность за спасение подарил свою трубку.

Мы предлагаем вашему вниманию фрагмент статьи одесского писателя Богдана Сушинского, посвященной участию евреев в восстании не менее известного бунтаря — Устима Кармелюка.

Личность Кармелюка привлекает мое внимание уже многие годы. За это время удалось изучить немало архивных текстов, ознакомиться с богатейшим фольклорным и художественным материалом и завязать переписку с несколькими интереснейшими краеведами. Но существует во всей этой истории один аспект, который особенно заинтриговал меня, заинтриговал уже хотя бы тем, что таит в себе множество важных для любого исследователя неожиданностей. А возник этот штрих истории восстания в ходе знакомства с архивно-документальным материалом, раскрывающим неизвестные страницы общей борьбы представителей украинского и еврейского народов (в восстании принимали участие также русские и даже обедневшая, так называемая «загонова» шляхта) против крепостнического строя на Украине. Я имею в виду активное участие многих евреев Подолии в кармелюковском движении (1813-1835 гг.).

На серьезные размышления по этому поводу наводят, как я уже сказал, хранящиеся в архивах Украины судебные документы, связанные с восстанием Кармелюка (там он чаще всего упоминается как «Карманюк», или Кармалюк, и всегда — как грабитель). Они, в частности, свидетельствуют о том, что значительная часть соратников Устима Кармелюка состояла из лиц еврейской национальности, причем не только из беднейших слоев.

Интересно, что в разных районах Подолии в рассказах о Кармелюке мне приходилось слышать о том, что он свободно владел несколькими языками. При этом называли русский, немецкий, польский, кое-кто добавлял еще и молдавский. Но никогда и ни от кого не приходилось слышать о знании Кармелюком еврейского, даже в беседах с мудрыми стариками-евреями из подольских местечек, которые немало наслышаны были о Кармелюке и о его восстании. Тем большей неожиданностью было для меня наткнуться в одном из судебных дел на любопытное свидетельство.

В сообщении подольского гражданского губернатора киевскому гражданскому губернатору о побеге Кармелюка из литинской тюрьмы, в котором подольский губернатор просит срочно произвести розыск бежавшего повстанца в Киевской губернии, в разделе «особые приметы» среди прочего читаем: «...говорит русским, польским и еврейским языками». То же и в приказе самого киевского губернатора от 17 мая 1832 года, в котором он требует от городской и земской полиции немедленно организовать розыск Устима Кармелюка. Здесь в «особых приметах»: «Росту большого, сложения плотного, волосы светло-русые... говорит русским, польским и еврейским языками».

Трудно сказать, когда у Устима Кармелюка, украинца, выросшего в украинской семье, зародился интерес к еврейскому языку1. Но если в полицейских документах на знание еврейского указывается, как на особую примету опасного государственного преступника, то можно не сомневаться, что в то время знание Кармелюком еврейского было общеизвестным фактом. И овладел он этим языком, на мой взгляд, самым естественным образом: в его повстанческих отрядах-ватагах среди наиболее приближенных к нему людей, и среди информаторов его, и среди тех, кто укрывал Кармелюка в самые трудные минуты его жизни, неизменно были евреи. Они, как и сам Кармелюк, страдали вместе с ним за общее дело; выносили пытки и наказания, томились в Каменец-Подольской крепости и тюрьмах, шли по этапам на сибирскую каторгу...

Например, по делу о бунте в Литинской тюрьме, поднятому Кармелюком, проходил и 20-летний еврей Арон Клебанский, приговором суда «назначенный в солдаты».

А вот еще одно имя — Лейба Войнбойм. Из имеющихся в судебном деле документов мы тоже можем узнать об этом человеке не так уж много. Однако в «Таблице подсудимых в деле Кармелюка» находим интереснейшую запись: «Еврей Лейба Иосилович Войнбойм, 30 лет. Обвиняется в тесной связи с Кармелюком и с шайкой. Давал знать Кармелюку о действиях земской полиции, его преследовавшей».

Замечу, что из обвинений, выдвинутых против великого множества подсудимых, проходивших по нескольким процессам над Кармелюком, это единственный случай, когда обвиняемому инкриминировалось именно такое: «...давал знать Кармелюку о действиях земской полиции, его преследовавшей». Еще предстоит установить, каким образом сам Войнбойм был связан с полицией: имел там родственников, близких, знакомых2? Но нетрудно представить себе, насколько ценны были для повстанцев эти сведения.

Любопытно, что в соответствующей графе напротив его фамилии нет характерной для многих других подсудимых записи: «Обвинен собственным сознанием». Сказано лишь «показаниями свидетелей». Именно потому, что Войнбойм молчал, не сознаваясь, не раскрывая своих связей, мы и не можем узнать сейчас, каким образом он получал сведения о действиях полиции.

В этом же списке, под номером 23, находим и сведения о жене Лейбы, тоже подсудимой. «Жена еврея Войнбойма Бейла, 30 лет». Судя по всему, она не вынесла допросов, а возможно, и пыток, ибо в графе против нее записано «собственным сознанием».

Приговор Лейбе Войнбойму звучит так: «Еврея Лейбу Иосиловича Войнбойма наказать кнутом 25-ю ударами и, поставя указные знаки, сослать в Сибирь в каторжную работу». Однако решением Правительствующего Сената ссылка в Сибирь была заменена ему отдачей на военную службу в солдаты (весьма суровое по тем временам наказание). Приговор относительно жены выглядит, конечно, более мягко: «К оставлению в сильном подозрении, что сия подсудимая принадлежит к шайке преступников и к отдаче под надзор за поведением ее местной полиции».

В судьбе кармелюковского движения до сих пор осталась незамеченной роль «дезертира», как он значится во всех документах, Петра Копчука. Он дезертировал из Волынского пехотного полка и пристал к отряду Кармелюка. Очевидно, Устим рассчитывал на него, как на бывшего солдата, в своих операциях, но именно по его показаниям были потом арестованы десятки, если не сотни, людей самых разных национальностей, в том числе и очень многие евреи.

Благодаря Копчуку была схвачена, в частности, еврейская семья Герша-Лейбы Спивака, державшая заезжий двор в местечке Деражня (Деражня в указе Правительствующего сената в связи с восстанием Кармелюка было названо «сборищем преступников и дезертиров»). В семье Спивака много раз находил приют не только Кармелюк, но и его активные сподвижники, в том числе и сам Копчук. По показаниям все того же Копчука были арестованы и многие из большой группы евреев, которых Летичевский поветовый суд судил в 1836 году, уже после гибели Кармелюка. Доказательства тому находим в сохранившемся журнале Подольской уголовной палаты, в котором этой группе посвящена отдельная запись, датированная 29 октября 1836 года: «О содержании в летичевской градской тюрьме под стражей евреев: Хаим Фалык, 25; Ицко Корф, 29; Лейба Фурман, 31; Маре Гофштейн, 46; Сруль Киперман, 26; Герш-Лейба Спивак, 44; Либа, Хаима Фалыка жена, 21; Фейга Черная, 16; Эта, Янкеля портного жена, 51; Шмуль Трудерман, 31 года от роду...»

Наказание большинству из них было суровое. Фалык наказан 25 ударами плетьми и сослан в николаевские арестантские роты. Киперман — 30 ударами плетьми и сослан в Сибирь. Остальные, кроме 16-летней Фейги Черной, ее матери Эти Янкелевой и Трудермана, — тоже сосланы в Сибирь на поселение.

По этому же делу проходило еще более двадцати евреев — в документах названы их фамилии. И хотя все они после допросов были освобождены за неимением доказательств, тем не менее, многие оставлены под надзором полиции.

А Кармелюк был убит из засады в 1835 году 18-летним дворянином Федором Рудковским. Николай I пригласил убийцу в Санкт-Петербург, удостоил аудиенции и «всемилостивейше наградил золотым перстнем с императорской короной». Уже после гибели Кармелюка к суду было привлечено более 2700 повстанцев.


1 Вряд ли это был целенаправленный интерес именно к еврейскому. Скорее всего, проведя детство в местах с многочисленным еврейским населением, Устим поневоле выучил язык. Это кстати, было нередким явлением в черте оседлости (прим. ред.).
2 В XIX веке российский еврей не мог иметь родственников или друзей в полиции. Скорее всего, Лейба был корчмарем или шинкарем (потому и мог скрывать Кармелюка, не вызывая подозрений), а информацию получал от должностных чинов, захаживавших к нему на чарку бесплатной горилки (прим. ред.).

  Отправить ссылку друзьям