БС"Д
Войти
Чтобы войти, сначала зарегистрируйтесь.
Главная > Мигдаль > События > Одесса и еврейская цивилизация - 6 > Февраль и Октябрь в поэзии Эдуарда Багрицкого
Одесса и еврейская цивилизация - 6

14.12.2008 11:37
Skipper

События :: Одесса и еврейская цивилизация - 6
Февраль и Октябрь в поэзии Эдуарда Багрицкого
Н.А. Петрова

Февраль и октябрь, обозначенные в заголовке доклада, указывают на хронологию событий, но порядок их освоения Багрицким прямо противоположен, сначала Октябрь, а потом – Февраль.
Причиной тому могло быть провинциальное положение Одессы, до которой революционная волна докатывалась, порядком ослабевая. Грандиозность произошедшего стала ощутимой лишь после окончательного утверждения новой власти.

Свидетельством тому воспоминания соратников Э. Багрицкого. Так З. Шишова пишет о Февральской революции: «Сказать по правде, я ее не заметила. Для меня ничего не изменилось. Все так же жизнью города заправляли врачи и адвокаты. Первые большевики прошумели над Одессой весенним дождем…. Для меня революция по-настоящему началась только в 1919 году. Наступала Директория. Несколько генералов зараз примеряли треуголку Бонапарта»1.

В этом высказывании сконцентрированы все особенности восприятия революции, находящие отклик в стихах Багрицкого: противопоставление романтического бунта всему затхлому и обывательскому («врачи и адвокаты» выступают здесь как аналог «фармацевтов» футуристов); пристрастие к бесконечным историческим проекциям, сравнение революции с дождем, грозой («раскаты Октября»), потоком2. В Одессе революция — не единовременный акт, не десять петроградских «дней, которые потрясли мир», и не три дня в Москве, о которых писал Д. Бурлюк («Три дня, три дня Без перерыва | Трещал морозно пулемет…| Сопротивленья сломлен стержень. | Вся власть Советам!..»)3, но растянутый во времени процесс смены властей.

Революция стекала с севера на юг, причем первыми в Одессе появлялись те, кто бежал от революции. Книжное мировосприятие поэтов провинциального города, пребывавшего «в горячем перегаре», напитывалось новой поэтической «революционностью». Потом им, втянутым в гражданское противоборство, оказалось просто не до стихов, если не считать листовок и стихотворных воззваний. Память о «Феврале» у Багрицкого (два стихотворения с таким названием 1923 и 1926гг.) связана с опытом Первой мировой войны; тема «народного пламени» в неведомом еще автору Петербурге возникает в них ретроспективно, с учетом последующих событий.

Творческий путь Э. Багрицкого отражает все особенности поэтической ситуации в Одессе, а, позже, в стране; его описание – всю специфику советского литературоведения, которое упорно акцентировало ту «огромную роль, какую в «личной и общественной жизни» Багрицкого «сыграла Великая пролетарская революция»4.

В задуманном посмертном двухтомнике произведений Багрицкого (второй том так и не вышел, хотя отсылки к нему присутствуют в комментариях к первому) за ранними стихами следует обширный раздел «Октябрь», отсутствовавший в положенном в основу издания однотомнике, составленном самим Багрицким. Этот раздел содержит газетные и журнальные публикации 1920-1926 годов, не включенные автором в трилогию «Юго-Запад», «Победители», «Последняя ночь».

Основные темы и интенции творчества Багрицкого были намечены еще критикой тридцатых годов. Это уже упомянутое восприятие Октября через исторические аналогии, выходящие как за российские пределы, так и за временные рамки новейшей истории. Ближайшей предшественницей оказывается, конечно, французская Коммуна («1871», «Коммунары», «Бастилия»)5. Именно ее лексика («О, барабанщики предместий», «когда ж опять предместье встанет…», «К тебе предместий тянется рука!») откликается в описаниях Одессы («настороженные предместья», «Предместья ожидали…», «В предместьях горланили утром гудки…», «Мы в эти дни в предместьях собирали Оружие, листовки и бойцов»)6. Мировая («Знаки») и российская («Чертовы куклы») история выстраивается как цепь перманентных революционных битв.
Второй, и гораздо более интересный момент, это указание на компенсаторную функцию литературной деятельности: «акмеистическая проповедь силы и красочности импонировала ему, как прямая антитеза слабости и бесцветности его собственного бытия, и только»7. Оставим в стороне упоминание акмеизма с отсылкой к Н. Гумилеву, но очевидно, что романтически окрашенная революционная деятельность у Багрицкого предстает театральным действом («Пора | Игру окончить!; «И вот театр небывалый глазам открылся… | Никогда | В стране убогого труда | Таково действа не видали»), в котором прослеживается отчетливое разделение актера и исполняемой им роли.

Двойственность бытового поведения Багрицкого отмечают все его знавшие. «Этот “фламандец” пышно, как никто воспевающий всевозможную снедь, не мог видеть большого количества еды. Вид людей, поглощающих пищу, был ему тягостен», – вспоминала В. Инбер. Певец контрабандистов и рыбаков, если верить В. Катаеву, «ужасно боялся моря и старался не подходить к нему ближе, чем на двадцать метров»8. «Кровожадный», по слову нынешних критиков, упивающийся жестокостью неустанный борец с детства страдал астмой, не способствующей физическому участию в сражениях.

В бытовой игре проступало пристрастие к откровенному актерству. Ему «всегда хотелось выглядеть бравым героем, этаким партизанским командиром, несколько картинным и даже лубочным»9. Возможности были ограничены бедностью10, но стиль одежды всегда оставался эпатажно воинственным: то «шинель старого покроя с двумя рядами диковинных пуговиц»11, то бурка и огромная папаха12, то «брюки-галифе, френчеподобная куртка и краги»13. «Неизменно романтический военный облик» был призван «создать легенду» (С. Бондарин), которая реализовалась в «литературной маске».

Игровая природа собственного творчества, проявившаяся в выборе псевдонима, в склонности к стилизациям и подставным рассказчикам («Песня Севы», «Что думает лайка», «Что думает Сева»), осознавалась, а зачастую декларировалась им самим («Я сегодня | Не поэт Багрицкий, | Я – матрос на греческом дубке»). Газетные публикации начала 20-х годов Багрицкий подписывал именем И. Горцев. «Игорцев», — удивляется И. Фаликов своему открытию: «то есть он играл во все это — в революцию, в частности…»14. Очевидно, дело обстояло сложнее, но ему, как всякому романтику, случалось и заигрываться15.

«Актером» назвал своего «наставника в ремесле» С. Липкин16. Как положено романтическому поэту, он стихами строил себе биографию и делал это целенаправленно. С этой точки зрения, «октябрьские» стихи Багрицкого, не включенные им в сборники, производят странное впечатление. Кажется, что его повествователь, знакомый по хрестоматийным произведениям, склонный к ролевой игре и скрывающийся за разными «масками» – «гений освоения», как назвал его К. Зелинский, – никак не может войти в роль или не находит подходящей для себя роли.

Субъект этих стихотворений, обозначенный как «мы» или «вы»; даже включаясь в коллектив, сохраняет позицию наблюдателя («вижу я»), и в творческом качестве ему противопоставлен («А мы, поэты, что во время боя | Стояли молча, мы сбежимся дружно. | И над огромным и косматым трупом | Мы славу победителю споем» – «Рассыпанной цепью»). Эти стихи, на редкость однотипны, как будто автор ищет подходы к теме, пытается освоить ее, варьируя и повторяя ситуации и лексические формулы. Такими же декларативными будут попытки воспеть романтику созидания («Прекрасны годы буйств и мятежа…. | Но нам прекрасней кажется стократ | Упорный год стремительной работы»).

Своя проблематика обретается в тщательно выстроенных и поздно изданных сборниках, где выстраивается галерея образов, описываемых в третьем лице, но вполне пригодных для самопроекций: Птицелов, Тиль Уленшпигель, контрабандист. Сам повествующий субъект позиционируется как певец и бродяга, сопоставимый или стремящийся соответствовать своим героям. Но очень рано в поэзии Багрицкого проступает тема уходящего времени, поезда, который теперь проносится «мимо», опоздания, стремления вернуться в строй. Тогда и появляется оглядка на прошлое, тема «двух путей», возвращение к развилке истории, мотивировка выбора («За кем ты пойдешь? Я пошел за вторым – | Романтика ближе к боям и походам…»).
Впервые эта развилка фиксируется в незаконченной поэме «Освобождение» (1921–1923), где Февраль и Октябрь обозначаются мелодраматическим противостоянием лидеров двух революций: «А там, под Гатчиной осенней, | Худой и бритый человек»; а к Смольному «Спеша, идет высоколобый | Широкоплечий человек». Первый – «струсил», второй – назвал себя «новым вождем». В «Стихах о поэте и романтике» (1925–1929) «подземный семнадцатый год» по сути уравнивает и двух вождей, и два возможных пути развития истории: «И два человека над временем стали…. | И первый, храня опереточный пыл, | Вопил и мотал головою ежастой; | Другой, будто глыба, над веком застыл, | Зырянин лицом и с глазами фантаста…»

Чтобы ставить отрицательные оценки, нужно зарегистрироваться
+1
Интересно, хорошо написано

1Шишова З. О нашей молодости // Эдуард Багрицкий. Альманах / под ред. В. Нарбута. М., 1931. С. 202
2«Потоки Октября» – название литературного кружка при Одесских железнодорожных мастерских в первой половине 1920-х гг.)
3Бурлюк Д. Десятый октябрь. Нью-Йорк, 1928. С. 11
4От редакции // Багрицкий Э. Собр. соч. в 2-х т. Т. 1. М., 1938. С. 6
5 Ср. «Семнадцатый» В. Нарбута: «…Октябрь. | И все: солдаты, швейки, металлисты – | О, пролетарий! – Робеспьер, Марат. | Багрянороднейший! Пунцоволистый! (Нарбут В. Стихотворения. М., 1990. С. 206)
6Ср.: В. Инбер: «И тот же город, на том же месте, | По-новому сотворен, | Когда улиц сто или двести | Зальет черная лава предместий | С трещинами знамен» (Инбер В. Сыну, которого нет. М., 1927. С. 25)
7Севрук Ю. Эдуард Багрицкий // Багрицкий Э. Собр. соч. в 2-х т. Т. 1. М., 1938. С. 14
8Этому утверждению противоречит воспоминание С. Бондарина: «Он только пришел с Ланжерона, где целый день провел на шаланде в море» (Бондарин С. «Харчевня» // Эдуард Багрицкий. Альманах.. С. 230)
9Гехт С. Вечера в железнодорожном клубе // Эдуард Багрицкий. Альманах. С. 241
10Историю покупки бекеши перед отъездом в Москву описывает С. Бондарев (Бондарев С. Мой старый друг – Багрицкий / На берегах и в море. М., 1981. С. 361)
11Голодный М. Из записной книжки // Эдуард Багрицкий. Альманах. С. 267
12Бельский Я. Эдуард в Николаеве // Эдуард Багрицкий. Альманах. С. 257
13Рахтанов И. Рассказы по памяти // Эдуард Багрицкий. Альманах. С. 308
14 Фаликов И. Кидайся в края… (заметки о Багрицком) // Арион, 2004, № 4. http://magazines.russ.ru/arion/2004/4/ .
15 М. Колосов сообщает, что Багрицкий как-то сказал ему на улице: «Видишь в телефонной будке человека в очках? Это провокатор! Выдавал деникинцам одесских большевиков! Сейчас я позвоню, чтобы его задержали. И действительно пошел звонить». Неизвестно, насколько можно доверять этим воспоминаниям (Колосов тут же сообщает, что Горький «решительно порвал … всякие связи с Ходасевичем, ставшим эмигрантом»), но факт вживания в роль показателен. (Колосов М. Мой сосед // Эдуард Багрицкий Воспоминания современников. М., 1973. С. 271, 273)
16Липкин С. Литературное воспоминание / Письмена. М., 1991. С. 319. С. 317-327

  Отправить ссылку друзьям

Главная > Мигдаль > События > Одесса и еврейская цивилизация - 6 > Февраль и Октябрь в поэзии Эдуарда Багрицкого
  Замечания/предложения
по работе сайта


2018-11-13 02:52:00
// Powered by Migdal website kernel
Вебмастер живет по адресу webmaster@migdal.org.ua
Сайт создан и поддерживается Клубом Еврейского Студента
Международного Еврейского Общинного Центра «Мигдаль» .

Адрес: г. Одесса, ул. Малая Арнаутская, 46-а.
Тел.: 37-21-28, 777-07-18, факс: 34-39-68.

Председатель правления центра «Мигдаль»Кира Верховская .


Jerusalem Anthologia Еврейский педсовет Jewniverse - Yiddish Shtetl